Что вы знаете о докторе он бродит в этих стенах много лет


любимую книжку и чашку горячего шоколада или прогулки по сказочно золотому лесу?» – Яндекс.Кью

Все три варианта прекрасны.
Во время прогулок по лесу можно захватить с собой фотоаппарат. А еще лучше сделать из прогулок с фотоаппаратом хобби. Изучение настроек, обработка фотографий — все это может сильно увлечь не на одну осень и сильно скрасить дождливые и унылые дни, которые непременно последуют за золотой осенью.
Кстати, фотографировать можно и осенний дождик. Может получится очень романтично. Или же наоборот — грустно.
Вот, к примеру, пару кадров (все фото не мои):

Я помню, как однажды осенью мы выбрались в путешествие из Москвы в Санкт-Петербург. Решив объехать пробку в Волочке, мы попали в одно потрясающее место — небольшой пруд, деревья, переливающиеся зелеными, желтыми и красными цветами и уютная церквушка… Место было похоже на такое:

Этот кадр я не запечатлела, но он до сих пор живет в моих воспоминаниях. Именно тогда я решила в будущем выделить время для фотографии.
Книги — прекрасный способ скоротать осенние дни. Только тут, на мой взгляд, нужно выбрать какое-то легкое чтиво…
Например, этой осенью я совершила ошибку. Прочитала книгу «Оскар и розовая дама» - книга о последних днях больного ребенка. Самое тяжелое, что я читала до этого - «Мальчик в полосатой пижаме». После прочтения несколько осенних недель я была в очень подавленном настроении...
И что касается горячего шоколада… Тут у кого что болит, но я бы заменила на какао с корицей на нежирном молоке. Ну просто, чтобы по весне не удивляться лишним сантиметрам. Осень длинная, греться придется часто… Хотя пару кружек шоколада за зиму — самое то! Особенно очень горячего, нежно пахнущего, да в морозец, под медленно падающие снежинки…
Еще шоколад осенью вполне заменят бананы. Они тоже прекрасно поднимают настроение. Или безалкогольный глинтвейн — с наступлением холодов его продают многие кафешки.
Так что осенние вечера можно коротать при свечах за чашечкой какао, просматривая свои фотографии. Прекрасный способ расслабиться.

Дмитрий Быков — Один — Эхо Москвы, 13.03.2020

Д.Быков― Доброй ночи, дорогие друзья. Довольно много у нас сегодня тем и много вопросов, понятно, в связи с «обнулением», которое явно уже стало словом года. Как себя вести и как существовать в стране, которая «обнулилась»? Начнем с того, что такое обнуление – давайте будем, наконец, благодарны России за потрясающую наглядность истории, – было время, когда все здесь существовало в пространстве «Околоноля». Литературные особенности этого романа не бог весть какие, но диагноз эпохе он ставил абсолютно точно названием. Теперь это «ноль», уже «около» не прокатывает, что и показал нам уход Суркова из этой вертикали. Кстати говоря, я не верил Ходорковскому, когда он говорил, что Сурков для них чужой и рано или поздно вылетит из этой карусели, но вот центробежная сила, его как-то так странно повертев, выбросила. Видимо, действительно он для них был и остается чужаком.

Так вот, время «Околоноля» кончилось, настало время «ноля», и есть соблазн подумать, что этим нолем накрылась русская история. Потому что действительно очень трудно представить себе, что такими убогими личностями, с такими лобовыми приемами, с таким количеством вранья, с таким пренебрежением к народу, к конституции, к закону, к праву закончилось 1000 лет не самой скучной истории; что Россия пришла в такой тупик, что ее свернули на такой запасной «путин». Это, конечно, ужасно, но, с другой стороны, не в Путине проблема. Проблема в населении, которое за годы отрицательной селекции, действительно, привыкло к покорному примирению с любым вариантом собственной участи. Это трагедия, но это, в общем, далеко не первый случай. Понимаете, русское демократическое движение, вся русская, не скажу, либеральная, но русская демократическая традиция «обнулилась» в 1917 году. Вот Мандельштам спрашивал: «Для того ли разночинцы топтали сапоги рассохлые?» Да, для того. Для того ли был разночинец, для того ли был интеллигент русский, для того ли существовала вся русская демократически ориентированная литература, полная сострадания к человеку труда, чтобы вот произошло такое, чтобы этот человек труда сначала бы получил всю власть, а потом захлебнулся в оргии самоистребления. Это тоже было обнуление, Россия обнуляет себя периодически.

А скажите пожалуйста, для того ли Окуджава или Юрий Давыдов, или Давид Самойлов, или Эйдельман, или Слуцкий, или Камил Икрамов мечтали о свободе, чтобы пришло торгашество 90-х годов и Ельцин в конце концов, который уже к 1993 году от свободы практически ничего не оставил – разве что свобода прессы осталась, но за нее, за эту прессу держались как не скажу за что и периодически выкручивались. Что это было – предательством идеалов, которыми тридцать лет жили лучшие люди России, которыми существовала вся Оттепель, которыми спасались в застой? Нет, они не обнуляются, обнуляется их земное выражение, но люди, которые этим жили, никуда не деваются.

Точно также и последние двадцать лет российской истории, которые так печально обнулились вчера и, действительно, обнулились полностью, потому что результата-то нет никакого, движения нет никакого, эти двадцать лет как бы выкинуты из жизни, – нет, это далеко не так. Потому что мы все-таки что делали, жили, как сказано у Станислава Ежи Леца: «Я провел день очень плодотворно – я жил», но самое главное, что все-таки такая наглядность имеет и свою обратную сторону. С одной стороны, это свидетельство того, что мы с вами можем сделать все, что захотим. С другой стороны, это все-таки довольно существенный толчок, который страна не могла не почувствовать, и она почувствовала его.

И каким же бесчестием, каким, понимаете, позором выглядит вот это заседание Думы, на котором так страшно подставили Валентину Терешкову. И полет космический дался ей так тяжело, все тело превратилось в сплошную гематому – женщина не приспособлена для таких нагрузок, и так тяжело сложилась ее биография, потому что всю жизнь она играла не свою роль, была не собой. Многие скажут: «Не скажите, всем бы так тяжело», – нет, действительно тяжело, и вот такой финал. Женщину эту так ужасно подставили – это, по-моему, бесчеловечно абсолютно, это просто антигуманно. И то, что многие негодуют по ее поводу, – так негодовать надо по поводу тех, кто ее в это положение поставил, кто ее запустил в космос – это ладно, там все-таки было великое дело, освоение космического пространства, первая женщина, шагнувшая за пределы земного притяжения. Ну а здесь-то – за пределы чего, простите, шагнула она?

Это какое-то позорище и какое-то насилие, антигуманное действие… И так я сострадаю ей глубоко, просто не могу этого передать. А что будет дальше – видите, естественно, велик соблазн сказать, что обнулилось все наше дело. Гуманитарная миссия вообще, всей интеллигенции, потому что не очень понятно, зачем и для кого все это делать. Но, в общем, пока та реакция, которую я вижу (реакция в том числе и самых твердых, казалось бы, путинистов), она, мне кажется, обманывает ожидания тех, кто эту мутную историю замутил. Не получится так легко: мало того, что 2024 год под вопросом, а уж остальные 12 лет вообще маловероятно, но привыкать ли нам в конце концов к тому, что русская культура расходится с русской практикой? Видимо, это так существует: культура отдельно, практика отдельно. Наверное, надо признать, что это такая удивительная особенность страны. И как-то в этом существовать, как-то продолжать нести свое знамя, шествуя по воздуху, а не по грешной почве.

Потом, понимаете, не надо сразу думать так, не надо погружаться в такую высокомерную ересь, что сколько ни воспитывай, сколько ни учи, сколько ни жертвуй собой, а все равно это будет какая-то покорная такая масса, сколько ни повторяй пушкинские, в минуту отчаяния написанные слова – «Паситесь, мирные народы! Вас не разбудит честь и клич» – это все-таки настроение временное и, главное, некреативное, неплодотворное. Надо продолжать делать то, что делается. И потом, понимаете, как говорят иные мои друзья и как иногда кажется мне самому, – что действительно тысячелетняя история так закончилась, таким тупиком, если действительно допустить, как было сказано у Коржавина: «В тяжелом, мутном взгляде Маленкова ужель, Россия, вся твоя судьба?» Да ведь бывает и хуже. Но если, действительно, все это допустить, то все равно надо и обмыть, и отпеть, и вспомнить добрым словом тысячелетнюю историю этого проекта. Закончилась история Рима, закончилась история Византии – видимо, есть свой финиш у истории любой империи. Тут, понимаете, «застигнут ночью Рима был», тютчевские слова…

Вот да: «Я поздно встал и на дороге застигнут ночью Рима был». Ну что же поделать? Если нам досталась «ночь Рима» или «сумерки империи», как было сказано у другого автора, видимо, надо как-то достойно эту эпоху проводить. Контуры будущего мы пока не видим, но мы можем о них догадываться, и, может быть, какие-то проективные у нас должны появляться мысли. Мне кажется, что сейчас время утопий, потому сводить счеты с антиутопиями, сводить счеты с осуществившейся уже антиутопией, – этого ирода не переиродишь, уже даже хроника звучит смешнее любой сатиры. Значит, наступает время проекций таких. «Что делать, когда ничего сделать нельзя?» – спрашивает Чернышевский в своем романе, в котором описана эта ситуация связанного, парализованного общества. И дает ответ: «Делать себя» – вероятно, заниматься максимальным самосовершенствованием, тем более что мир велик.

Очень много вопросов, следует ли опасаться коронавируса, не есть ли это миф, пиар, экономическая какая-то грандиозная афера. Я не биолог, хотя с первой женой – вирусологом отчасти – я, естественно, консультировался, но это мне для книжки, а не для личной техники безопасности. Не буду пересказывать тех советов, которые получил, и тех сюжетных ходов, которые она мне подсказала. Надька Гурская – хороший специалист, она была здесь на Новый год и, кстати, предупреждала, что риск эпидемии в мире не слабеет. Что мне кажется важным? Вот я завтра даю урок в десятых классах по эпилогу «Войны и мира». Там должны мы как-то с детьми закончить долгий цикл «Войны и мира». И вот мне кажется, что реальность по колоссальной литературной наглядности подкинула нам замечательный момент, ведь ситуация коронавируса выделяет, проверяет нацию на излом, выделяет ее основные modus operandi, способы действия. Если нация разобщена и погибла, то ситуация коронавируса приведет к новой стадии разобщения, к доносительству, к скандалам в маршрутке, где кто-то кашлянул, а его будут выгонять. Но мне кажется, что сейчас почему-то, может быть, под действием депрессии, может быть, под действием экономического кризиса, может быть, в силу крайней усталости от взаимного озлобления и идиотских озлоблений мы как-то готовы, скорее, сплотиться, готовы к ситуации взаимопомощи. Это то, что вокруг себя я наблюдаю.

Д.Быков: Мне кажется, что иногда ненавидеть очень полезно

Вот я и хочу завтра с детьми обсудить, поможет ли ситуация с пандемией как-то выделиться этой скрытой теплоте патриотизма, о которой говорит Толстой. Ведь это ситуация из тех, которые генерируют, образуют новое самосознание нации, которые приводят либо к взлету солидарности, к взрыву таланта, либо, простите, к предельному разобщению и взаимному истреблению. Горе царству, которое разделилось внутри себя. Вот за этим сейчас надо наблюдать, мне кажется, разумеется, не снимая с себя обязанности постоянно оказывать любую помощь тем, кто в этой помощи нуждается. Сейчас в ней нуждаются очень многие, особенно, как я понимаю, люди возраста преклонного, потому что они наиболее уязвимы. Интересно, кстати, как сбылась антиутопия Яна Валетова «Лучший возраст для смерти», где вымирают все после восемнадцати. Собственно, у Михаила Успенского еще раньше была такая идея, еще на рубеже тысячелетий. Роман Валетова, действительно, сейчас самое оно.

Ну а тема лекции – понятное дело, все просят про Григория Горина, ему сегодня исполнилось бы (вчера, точнее) восемьдесят лет. Давайте, в общем, о нем поговорим, потому что если бы он эти двадцать лет был с нами, то, конечно, было бы гораздо лучше и время было бы другое. Тут, кстати, очень многие спрашивают: «А неужели Гагарин с трибуны мог бы «обнулить» Россию?», «А неужели Высоцкий мог бы в составе «Единой России» оказаться или из-за границы с ней солидаризироваться?». Нет, этого бы не было. Но я больше вам скажу: если бы они были с нами, то и мы были бы другими. Наличие гения рядом с нами (или, во всяком случае, значительной личности) тормозит какие-то процессы, оно не позволяет им проявиться.

И правильно я спросил Кончаловского, это давно мучающий меня вопрос – нет ли у него ощущения, что Тарковский оказался бы в стане почвенников, потому что он сдвигался в эту сторону? Шукшин – понятное дело, но могло ли это случиться с Тарковским? Он сказал: «Если бы Тарковский был жив, сама ситуация этого разделения была бы другой». То, что он сознает масштаб этой личности и возможность ее влияния, – по-моему, это хорошо о нем говорит.

Поотвечаем на вопросы. «Возможно ли направить энергию ненависти в плодотворное русло?» Конечно, вообще я рискнул бы сказать, что есть очень мало плодотворных пороков. Скажем, гэмблинг, азартные игры – это не плодотворно, это никак не заражает, хотя вот Аркадий Арканов, царствие ему небесное, пытался меня когда-то убедить, что азартные игры необходимы, чтобы раскачать нервы, чтобы их размотать; приводил пример Некрасова, Маяковского, но это другой азарт. Игромания – это абсолютно неплодотворная эмоция. Плодотворность алкоголизма тоже сильно преувеличена. Но вот ненависть, озлобление – это может быть канализировано в плюс, потому что мне кажется, что из всех эмоций человеческих абсолютно неплодотворен только страх, вот он парализует полностью.

Если продолжать толстовскую метафору про самомнение, то страх – это такой знаменатель: в числителе то, что происходит, а в знаменателе – то, что вы боитесь; и естественно, что чем больше знаменатель, тем меньше дробь. Страх обнуляет любые чувства. Это как в России, где слово вякнуть уже боишься. Чего боишься – непонятно… Пыток, понятное дело, заключения, издевательств, допросов, лишения всего движимого и недвижимого имущества. Страх тюрьмы в России тотален, и он парализует. Ненавистью страх изгоняется, ненависть настолько сильная эмоция и, в общем, плодотворная, продуктивная. Она как-то помогает избавиться от очень многих рудиментарных страхов. Поэтому, конечно, ненависть, которой вдохновлены, скажем, лучшие стихи Симонова, лучшие статьи Эренбурга, да очень многое, кстати, в литтелловских «Благоволительницах», да очень многое и в «Обезьяна приходит за своим черепом» Домбровского – тоже антропологическом романе, который проникнут некоей брезгливостью к человеческой природе, какой она себя показала, недаром там главный герой антрополог. Да, это все-таки эмоция не вредная, скажем так.

Я ее все реже сейчас испытываю; не думаю, что это возрастное, это, скорее, опыт, но опыт вреден в этом смысле. Мне кажется, что иногда ненавидеть очень полезно. «Мстительность, отмщение есть добродетель христианская», – учил нас основатель нашей литературы. И мне кажется, что и Пушкин здесь прав, и мечты Пушкина о мести, так причудливо отраженные в «Выстреле», – это естественное, нормальное состояние. Вообще оставлять мерзость неотомщенной – это как-то, действительно, не по-человечески. Не знаю, насколько по-христиански; думаю, что и не по-христиански. Надо вспомнить, как Алеша Карамазов говорит: «Расстрелять».

«Как вы относитесь к идеализированному Средневековью Вальтера Скотта, ведь это явно взгляд из другой эпохи, с другими правилами?» Знаете, я не жил в Средневековье и мне трудно судить, идеализировал ли его Вальтер Скотт, правду ли о Средневековье снял Герман, представляя его так, как это было в Арканаре. Было ли оно зловонным и садически жестоким? Есть другая точка зрения, что Средневековье было время необычайно сложной, необычайно утонченной культуры, религиозной в частности. Не берусь судить. Понимаете, Средневековье – это ведь и Крестовые походы, и Блаженный Августин – один из моих пяти любимых писателей. Поэтому я не берусь судить. Средневековье Вальтера Скотта, да и в принципе сочинения Вальтера Скотта мне представляются ничуть не более интересными, чем сочинения Загоскина, даже, может быть, менее интересными, чем сочинения Лажечникова. Как-то я к этим великим историческим романистам отношусь с известным скепсисом.

«Вы объединили три последних картины Кончаловского в условную трилогию – «Рай», «Грех», «Дорогие товарищи». Сокуров тоже снял триптих – «Молох», «Телец», «Солнце»…» По-моему, там тетралогия, там еще что-то помимо «Молоха» и «Тельца»… сейчас не вспомню [«Фауст»]. «Кончаловский осуществил что-то похожее по форме?» Нет, и я, кстати, думаю, что не только в манере, но и в концепции есть несходства. Сокуров исследовал психологию власти, брал четыре типа властителей. Что касается главной темы трилогии Кончаловского – ее сформулировать довольно сложно. Думаю, что это женский, конечно, образ – главный, он присутствует как идеал, не возникая практически в реальности, в «Грехе», и присутствует как главная героиня в фильме «Рай» и, конечно, в «Дорогих товарищах» – титаническая абсолютно работа Высоцкой. Мне кажется, что идея здесь как раз именно вот эта – тема случайного милосердия, которая здесь возникает, что милосердие в этом мире, в этой вселенной возможно только как случайность, как божественное озарение такое – женщина, которая вдруг вносит ноту человечности в последовательно бесчеловечный мир.

«Что вы скажете насчет того, что современный цифровой кинематограф вдруг разом постарел? С шедеврами Скорсезе, Полански, Иствуда, тот же Кончаловский на восьмом-девятом десятке лет снимает так, как молодым не снилось». Знаете, здесь, действительно, есть определенная проблема: почему эти старые мастера испытали в наше время такой приступ энергии, творческой активности? Вуди Аллен хорошо работал во все времена, а вот Скорсезе, Кончаловский (еще не хватает новой работы Копполы, которая встроилась бы в этот ряд), Иствуд, конечно – они очень уместны, очень хорошо сработали. Мне кажется, ими движет отчаяние. Именно от того, во что превратились идеалы их молодости, во что превратились технологии кинематографические, во что превратилось кино – в комикс, в попкорн такой. Я думаю, что это их реакция, такой выплеск старческой агрессии вполне понятный, потому что оскорблены идеалы, оскорблены в лучших чувствах и ожиданиях.

Д.Быков: Это падение из космоса до плинтуса

Для меня, в общем, то, что сегодня многие художники в России в такие плохие времена, когда, казалось бы, петь не хочется под звон тюремных ключей, а они поют, – это для меня определенный парадокс. И это касается, в частности, двух диаметрально полярных художников, двух Андреев Сергеевичей, двух сыновей крупных советских литературных функционеров, которые абсолютно разнесены полярно по убеждениям и по методу, и это было так всегда еще и во времена «Белорусского вокзала». И тем не менее одновременно выходит черно-белые «Француз» и «дорогие товарищи» – два фильма, которые сводят определенные счеты с советской эпохой, и то и другое – выдающееся кино, безусловно. Значит, видимо, протест против общей ничтожности времени, не против его социального, политического вектора – это бог с ним, мы научились этот вектор игнорировать, протест против вырождения, против обнуления – вот это, мне кажется, замечательно.

Кстати говоря, проект «Дау» – это тоже против обнуления, потому что все ничтожно, а человек ставит себе масштабнейшую задачу. Я, кстати, писал большой очерк о Тарковском и перечитал, как Тарковскому часто ставили в вину ту же жестокость на съемках: лошадь ноги ломала, корова горела (хотя он доказал, что асбестом закрыли эту корову, но тем не менее, за ним шел этот слушок по пятам). Видимо, упреки художника в жестокости – это наша подсознательная проекция неприязни к нему за то, что он много жестокого про нас сказал, нам не очень нравится то, в чем он проговорился. Поэтому да, сегодня всплеск великого искусства против обнуления: это касается и музыки серьезной, это касается, я думаю, и религиозной литературы. Пока я не очень вижу это в литературе, но это, как мне кажется, дело наживное, потому что литература особенно скомпрометирована, ей особенно трудно вернуть самоуважение.

«Как вы относитесь к полемике…» Спрашивают меня про полемику двух писателей, для которых, по-моему, все в прошлом и которые никакого отношения к литературе не имеют, и называть их, собственно, я не хочу, чтобы не пиарить, потому что не чувствую к обоим ни малейшего интереса, равно как и к их полемике, которая, по-моему, может занимать только будущего историка, и то в наименьшей степени.

«Что вы порекомендовали бы из нон-фикшна, прочитанного за последнее время?» Две книги могу порекомендовать сразу. Во-первых, двухтомник Евгения Добренко, вышедший в «НЛО», – «Поздний сталинизм: эстетика политики». Вот уж очень своевременная книга. Не потому что там какие-то намеки на нынешнее время, это даже не намеки, там это сформулировано в первой главе с предельной отчетливостью, но не в этом дело. А дело в том, что книга эта показывает очень точно генезис все идеологем: и национальные корни, и вообще национальные корни искусства, и вообще комплекс национальной исключительности и особого пути, и синдром осажденной крепости, и это соревнование в лояльности, сегодня – комическое, фарсовое, а тогда – серьезное. И страшное падение уровня официальной культуры. Но Шостаковичу же было что делать, когда музыка реально обнулилась. А уж как обнулилось кино до пяти картин в год – эпоха пресловутого «малокартинья». Нет, и главы о философии сталинской – это большая книга, два тома одесского по рождению исследователя, ныне проживающего и работающего в Англии. Это блестящая книга, двухтомник очень сильная.

Вторая книга, которую я от души бы порекомендовал, – это биографический том Натальи Милосердовой «Барская». Мне, слава богу, досталась эта книга. Я не очень понимаю, где ее в Москве можно купить. Ее издал питерский «Сеанс», это история жизни на основе изучения, разумеется, архива – в двух чемоданах хранился, хотя и сильно разворошенный, но все-таки найденный Милосердовой, уцелевший, сохранившийся у племянника Барской огромный ее архив – неопубликованные сценарии, врезки ее лент, фрагменты ее дневников, – это, конечно, колоссально.

Кто такая Маргарита Барская? Она не столько создательница советского, а, рискну сказать, европейского детского кинематографа, потому что фильм «Рваные башмаки» оказался во многом формообразующим, оказался, наверное, по способу работы с детьми-актерами оказался совершенно революционным. А уж фильм «Отец и сын» – действительно, Милосердова права: поверить невозможно, что в 1937 году возможно такое кино. Барская прожила очень мало – тридцать шесть лет, – она покончила с собой, бросившись в пролет киностудии после очередного собрания, на которой ее фактически отлучали от профессии. Но она такая, можно сказать, одна из икон русского киноавангарда, она, действительно, женщина с чрезвычайно бурной личной биографией, она некоторое время была спутницей, как считают, Радека, хотя он был соавтором, консультантом в «Рваных башмаках». Ранее у нее был брак с Чардыниным, с сорокалетней разницей: он ее, по сути дела, обучил монтажу, но начинала она как актриса, кстати, как и большинство женщин-режиссеров. Поразительна она, кстати, там сохранились фотографии «ню» – совершенно неотразимой красоты, они приведены в книге. Она действительно такая икона молодого советского кино, и какая же, понимаете, страшная, какая трагическая судьба.

Самое интересное в книге Милосердовой, как мне показалось, – эта проекция теории Барской о материнстве, о трагическом, несложившемся материнстве в жизни ее и сублимации его в детском кинематографе. Конечно, приводимые там фрагменты писем, дневников, впервые публикуемая его проза – это такой живой материал, и про сегодняшнее положение вещей говорит так прямо. Когда на глазах человека – умного и здравого – совершаются подлости, и это становится нормой, и большинство людей радостно, с рабской радостью в это вливаются, а вот ей это какой-то внутренний тормоз не дает. Кстати, очень интересный вопрос – почему она в это не влилась, что ее остановило? Самомнение, может быть, завышенное, может быть, гуманизм, может быть, память от традиции. А, может быть, как у Гайдара – они с Гайдаром такая неслучившаяся пара, вот уж потрясающая была бы история любви, – может быть, какая-то психическая патология, как ни странно, «высокая болезнь», болезнь со знаком плюс, невероятная острота переживаний, которая не позволяет человеку сделать подлость.

Вот это интересно, я знал людей такого истерического склада, которым совершенно невозможны были эти конформные проявления мерзости. Благо такому психическому сдвигу, я благодарен и Милосердовой за эту книгу, и, конечно, Марголиту за то, что он ее подбросил. Он, кстати, один из консультантов ее. Еще о Барской очень интересно у Олега Ковалова, конечно, в его замечательной последней двухтомной книжке. Там, мне кажется, вот этот поиск в себе того последнего стержня, который не гнется, который не позволяет человеку мимикрировать, слиться с этой зловонной средой – это великое дело, конечно.

«Наткнулся на стихотворение Шенгели «Узнавание». Поговорите о его конфликте с Маяковским». Видите, кратко рассказывать о Георгии Шенгели – это такая неблагодарная задача, а лекцию по нему делать – я как-то не очень вижу основания. Видите, какая вещь. Вот это, конечно, глубоко не научная точка зрения, но у Маяковского, видимо, есть какие-то возможности для посмертного мщения. Те, кто делал ему гадости при жизни, как-то получали довольно жесткое возмездие. Да и посмертные гадости тоже. Те, кто о нем писал дурно… Вот есть какая-то ужасная логика в том, что покончил с собой Юрий Карабчиевский – автор книги «Воскрешение Маяковского», в которой оскорбленная любовь к Маяковскому чувствуется, но чувствуется и жесточайший сарказм. Маяковский осудил самоубийство Есенина и покончил с собой. Карабчиевский всю судьбу Маяковского рассмотрел как одно литературное самоубийство, растянувшееся на двадцать лет, и покончил с собой. Ходасевич, мне кажется, тоже очень жестоко расплатился за то, что он о Маяковском писал.

Ну и вот Шенгели, который написал гнусную книгу «Маяковский во весь рост» – сколько бы ее ни пытались сейчас оправдать, я объясню, в чем сейчас ее гнусность, – он тоже расплатился. Он был очень одаренный поэт, ученик Брюсова, ученик не только очный, но и заочный. Эстетика его очень брюсовская, эротика его очень брюсовская, и он во многом шел по его стопам самой откровенной поэзии – это сочетание интимности и чеканности, интимности и такой гиперкультурности с массой, аллюзия отсылок – это брюсовское у него. Ну и, конечно, упоение всякими оргиастическими сценами.

Культурный был поэт, интересно очень разрабатывал дольник в повести «Повар базилевса». Напечатан его роман прозаический «Черный погон», о гражданской войне на юге России, об Одессе, в частности, там воспоминания замечательные. Но есть у него несколько действительно гениальных стихотворений, их немного. Но стихотворение «Жизнь», где отношения с жизнью представлены как отношения с женщиной на разных стадиях… У меня бедный очень пересказ, найдите это стихотворение, гениальное совершенно. Или там «Мы живем на зеленой звезде…» – нет, он был поэт очень талантливый.

Вот взяли Пушкин, вас и переставили…
В ночном дожде звенел металл – не ямб ли
Скорбел, грозя? Нет, попросту поправили
Одну деталь в строительном ансамбле.
Там про то, что вот он раньше смотрел в сторону декабристов:
Вам не пришлось поехать к ним: подалее
Отправил вас блистательный убийца.
Теперь – глядеть вам в сторону Италии,
Где Бог насмешник не дал вам родиться.

Это хорошие стихи очень, но прожил он трагическую довольно жизнь, биография его трагична. Уже последний прижизненный сборник «Планер», вышедший за двадцать лет до смерти, показывает иссыхание и некоторое иссякание дара. Он действительно написал 15 поэм о Сталине, книгу эту рассыпали, потому что она даже Сталину показалась слишком комплиментарной. Он памятен большинству как переводчик полного Байрона и переводчик неудачливый, он плохо перевел, академично, сухо, довольно квадратно, с буквализмом таким. Он и писал, что «за горстку денег продан в переводчики поэт», – это горькая такая судьба. Человек он был по-своему трогательный, страшно любил жену, посвятил ей всю лирику свою. На последней фотографии, где он с ней, она стоит рядом с его креслом, и видно такое умаляющее ее выражение и такая последняя нищенская гордость в его взгляде, это такая бесконечно трогательная история: «А что он любил на свете? Нинку, стихи и Керчь».

Д.Быков: Это как в России, где слово вякнуть уже боишься. Чего боишься – непонятно

Но при этом помимо его конформизма, помимо его приспособленчества его поступок антимаяковский – он дурной. Это ведь книга не антисоветская; книга, написанная не против советской власти, как пытались некоторые представить. Нет, это книга, написанная с позиции советской власти, Маяковского побивают именно советской властью. Он хулиган, он люмпен, он чужд советской власти, которая сейчас как раз насаждает музеи и культуру. Это 1927 год, понимаете, когда начинается уже прямая кампания против ЛЕФа, травля Маяковского, когда и Полонский третирует его с тех же позиций как анархо-индивидуалиста.

В том-то и ужас, что они же все, что ЛЕФовцы (попрекая Полонского в публикации «Повести непогашенной луны» Пильняка), что Полонский, – они апеллировали к партийным постановлениям, они колотили друг друга статьями партийных вождей. Это ужасно выглядело. И Маяковский, который разошелся с советской властью, который был напоминаем о революции, а уже восстановительный, реконструктивный период закончился, уже надо не о революции напоминать, а новому закрепощению радоваться. Это довольно мерзкая книжонка, в общем. Главное, что в ней Маяковский принижен, не понят, скажу больше: единственные в ней приличные слова, единственные в ней настоящие литературные цитаты – это цитаты из Маяковского.

Действительно, как правильно пишет об этом явлении Набоков: «Как будто скрипка прорвалась в болтовню провинциального кретина». «Провинциальный кретин» – это, конечно, сильно сказано, тем более, что Маяк его тоже совершенно не щадил: «А рядом молотобойцев учит анапесту профессор Шенгели. / Тут не поймете просто-напросто, в гимназии вы, в шинке ли?» Это действительно грубость с обеих сторон, но Маяковский все-таки – это явление гения, как к нему ни относись. А Шенгели надо понимать свое место в сравнении с безусловно выдающимся художественным явлением. Понимал же Пастернак, что такое Маяковский, даже возражая ему, даже ненавидя его временами, даже резко с ним порвав. А вот Ходасевич – да, он действительно не понимал. Правильно, на мой взгляд, пишет Якобсон о «поколении, растратившем своим поэтов»: должен же Ходасевич понимать свое место рядом с Маяковским, даже притом, что место Ходасевича рядом с Маяковским выше, чем место Шенгели. Вот это подтверждение слов Ахматовой, что надо быть на стороне поэта. Поэтому, как к Шенгели ни относись, его книга «Маяковский во весь рост» – это тяжкий грех перед культурой. При этом мы не должны, конечно, забывать великого вклада Шенгели и в переводческую культуру, и в русскую лирику, в которой он, может быть, остался десятью стихотворениями, но это тоже достойно. Просто надо очень, понимаете, пристально думать о том, чтобы не задеть слишком больно коллег и, самое главное, чтобы не сделать это от имени правящего режима. Вот это очень важная вещь.

«Почему первая женщина в космосе согласилась выступить в такой роли?» Да был ли у нее выбор? Да и потом, может быть, она действительно искренне так думает. Может быть, за долгую жизнь не нашлось человека, который бы ей пояснил, насколько это ужасно – быть символом России, так глубоко с ней отождествляться. И получается ужасное сравнение, в этом-то и ужас этого сравнения, в этом и трагедия обнуления, что первая женщина в космосе (как символ России – женщина, вышедшая в космос) с трибуны умоляет не менять коня на переправе. Вот и кого умоляет, с кем она? Это, конечно… Никита Сергеевич Хрущев тоже был не титанической фигурой, были за ним и злодейства, были и пошлости. Но он больше освобождал, чем сажал, и с этим балансом он вошел в историю, и это очень важная вещь. И Терешкова с Хрущевым диссонанса не вызывает. А Терешкова с путинской речью – это… Если принять Терешкову как символ России, то боже мой, из какого же космоса происходит это падение, из космоса до плинтуса. При этом, еще раз говорю, я не вижу в этом ее вины, я вижу в этом ее трагедию, я понимаю ее мученический путь, вот о чем я говорю. Не вижу здесь повода для ерничества никакого.

«Слышали ли вы о проклятии сериала «Мастер и Маргарита»? За девять лет умерло восемнадцать актеров». Миша, это проклятие любого сериала, это проклятие любого фильма: все, кто в нем сыграл, умирают. Это как, собственно, было на обложке гениального фильма Гора Вербински «Звонок»: «Все, кто посмотрит эту кассету, умрут». Ага, а те, кто не посмотрит, будут жить вечно? Я, правда, сталкивался с действием этого романа: я помню, поехал брать интервью у Бортко и говорю: «Володя, а как же вы вот не боитесь?» Он отвечает: «А я атеист, я ничего не боюсь, я коммунист, материалист, никакие проклятия мне не страшны». И показывает мне эскизы кота, которые ему в Америке сделали. А потом кризис, 1998 год, обнуление всего… Или не 1998-й, но еще чего-то там обнулилось. Ну и, короче, он говорит: «Вот, придется делать такого кота…» Кота сделали вручную, и кот был совершенно позорный, и, видимо, как говорит веселый русский народ, его сделали из говна и палок. Хотя в фильме были замечательные куски, но он снимался на нищенский бюджет и, в общем, не получился, сериал этот. Вот в чем проклятие сериала, понимаете, а не в том, что там все умерли.

Понимаете, все слушатели передачи «Один» тоже умрут, хотя, как показывает статистики, не все, наверное, все-таки. И главное, не сразу. Поэтому проклятие этого романа в том, что Булгаков не хочет, чтобы его экранизировали, как-то, действительно, не хочет. Посмертно вмешивается. Посмотрим, что выйдет у Николая Лебедева, которого я очень люблю, но, подозреваю, что ничего не выйдет. Потому что время не то сейчас. А может быть, у него получится совершенно новый пафос, антипилатовский вдохнуть в этот роман.

«Дочитываю «Что-то случилось» по вашей наводке, читаю еле-еле, хотя книга нравится. Жена прочла быстро, ей не понравилось». Вы совершенно правы, Кирилл, я много раз говорил о том, что не родилась еще та женщина, которой понравился бы этот роман. «Герой Боб Слокум все время боится за всех и за себя, а, между прочим, в действительности нечто уже случилось, и не помнит, когда. Что же, собственно, случилось? Может быть, Вторая Мировая война?» Это интересная точка зрения, на самом деле случилось то, то Боб Слокум прожил половину жизни. И это с ним случилось. Этот роман не о кризисе среднего возраста, этот роман вообще о кризисе зрелости, о кризисе понимания. Человек в какой-то момент понимает, что его жизнь ничего не стоит. Дальше он опять успокаивает себя, но самый момент этого экзистенциального кризиса очень точен, и в этот момент человек все про себя понимает, как с похмелья. «Самосуд неожиданной зрелости – это зрелище средней руки», – сказано у Сергея Гандлевского.

«А, может быть, что-то не случилось, ведь Боб просто идиосинкратическая оболочка вокруг пустоты. Он чувствует, что с ним что-то не так». Да все с ним так! Он абсолютно обычный человек, окруженный всякими Гринами, Уайтами, Браунами – людьми, которые различаются только фамилиями цветными. Любит сына, любит несчастную дочь, любит несчастную жену. Он совершенно заурядный человек, но случилось то, что в какой-то момент критическая масса жизни становится огромной и начинает на вас давить. Вот этот экзистенциальный кризис он пережил. А кроме того, может быть, вы правы, действительно: послевоенная реальность, 70-е годы (по-моему, 1975 или 1979 год)… В общем, там проблема в том, что человек не занят ничем великим: он работает машинально, живет машинально, сексом занимается и то машинально и уже боится. Это такой страх действия, страх жизни.

Одновременно появился роман Трифонова «Время и место», где описан «синдром Антипова» [«синдром Никифорова»] – такая болезнь, заключающаяся в страхе жизни. Я, кстати, сейчас недавно, в связи со статьей «Коронавирус в культуре» – писал про разные эпидемии в искусстве, это довольно занятная тема… Мне очень понравилась испанская картина «Последние дни», где человечество заражено очень странной болезнью: как-то через вулкан это передается, вирус паники при выходе на улицу, человек боится выйти из дому. И действительно есть такая болезнь, есть такие японские гики, которые не выходят никуда, сидят взаперти. Действительно, у человека появляется панический страх выйти на улицу и что-то сделать. Там немножко слащавый и идиллический финал, но сама картина довольно сильная и довольно точная: у человека слу

Эффект Даннинга — Крюгера — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Эффект Да́ннинга — Крю́гера — метакогнитивное искажение, которое заключается в том, что люди, имеющие низкий уровень квалификации, делают ошибочные выводы, принимают неудачные решения и при этом неспособны осознавать свои ошибки в силу низкого уровня своей квалификации[1]. Это приводит к возникновению у них завышенных представлений о собственных способностях, в то время как действительно высококвалифицированные люди, наоборот, склонны занижать оценку своих способностей и страдать от недостаточной уверенности в своих силах, считая других более компетентными. Таким образом, менее компетентные люди в целом имеют более высокое мнение о собственных способностях, чем это свойственно людям компетентным (которые к тому же склонны предполагать, что окружающие оценивают их способности так же низко, как и они сами). Также люди с высоким уровнем квалификации ошибочно полагают, что задачи, которые для них легки, так же легки и для других людей[2].

Гипотеза и экспериментальная проверка[править | править код]

Гипотеза о существовании подобного феномена была выдвинута в 1999 году Джастином Крюгером и Дэвидом Даннингом, которые при этом ссылались на высказывания:

  • Чарлза Дарвина — «Уверенность чаще порождается невежеством, нежели знанием»[3] и
  • Бертрана Рассела — «Одно из неприятных свойств нашего времени состоит в том, что те, кто испытывает уверенность, глупы, а те, кто обладает хоть каким-то воображением и пониманием, исполнены сомнений и нерешительности»[4].

Для проверки выдвинутой гипотезы Крюгер и Даннинг провели серию экспериментов с участием студентов — слушателей курсов по психологии в Корнеллском университете. При этом они исходили из результатов исследований своих предшественников, которые показали, что некомпетентность во многом проистекает из незнания основ той или иной деятельности, будь то понимание прочитанного, управление автомобилем, игра в шахматы, игра в теннис и т. п.

Ими была выдвинута гипотеза, что для людей с низкой квалификацией в любом виде деятельности характерно следующее:

  1. Они склонны переоценивать собственные умения.
  2. Они неспособны адекватно оценивать действительно высокий уровень умений у других.
  3. Они неспособны осознавать всю глубину своей некомпетентности.
  4. После обучения у них появляется способность осознать уровень своей прежней некомпетентности, даже если их истинная компетентность после обучения практически не меняется.

Результаты экспериментов, подтвердивших выдвинутую гипотезу, были опубликованы на английском языке в декабре 1999 года в Журнале психологии личности и социальной психологии[1].

За это исследование авторам статьи была присуждена Шнобелевская премия по психологии за 2000 год[5].

Результаты других подобных исследований были представлены в 2003[6] и 2008[4] годах.

Хотя сам принцип был сформулирован в 1999 году, авторы отмечают схожие наблюдения у философов и учёных:

  • Лао-цзы («Знающий не говорит, говорящий не знает»),
  • Конфуция («Истинное знание — в том, чтобы знать пределы своего невежества»),
  • Сократа («Я знаю, что ничего не знаю»),
  • Бакунина («…именно лучшие люди бывают менее всего убеждены в своих собственных заслугах; даже если они сознают их, то им обычно претит навязывать себя другим, между тем как дурные и средние люди, всегда собою довольные, не испытывают никакого стеснения в самопрославлении»[7])

а также в вышеприведённых высказываниях Бертрана Рассела и Чарльза Дарвина.

В Библии есть высказывание апостола Павла: «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего ещё не знает так, как до́лжно знать» (1Кор. 8:2).

Гераинт Фуллер (англ. Geraint Fuller) в своём комментарии к статье отметил[8], что аналогичная мысль высказана в произведении Уильяма Шекспира «Как вам это понравится»:

Дурак думает, что он умён, а умный человек знает, что он глуп.[9]

Оригинальный текст (англ.)

The Foole doth thinke he is wise, but the wiseman knowes himselfe to be a Foole. (V.i)

«Специалист подобен флюсу: полнота его односторонняя»

Среди людей, знающих об эффекте Даннинга — Крюгера, встречается непонимание сути этого психологического феномена. Первое заблуждение — о том, что эффект работает только на «некомпетентном» человеке. В действительности это когнитивное искажение присуще каждому человеку. Во-первых, специалист в одной области человеческих знаний является дилетантом в другой области и может не подозревать об этом. Во-вторых, даже в пределах одной конкретной области склонность к переоценке своего уровня свойственна большинству людей, включая людей со средним уровнем компетенции и выше, просто у более компетентных людей ошибка в оценке будет меньше. И лишь самое меньшинство, наиболее компетентные люди, могут недооценивать свой уровень.[10].

  1. 1 2 Kruger, Justin; David Dunning. Unskilled and Unaware of It: How Difficulties in Recognizing One's Own Incompetence Lead to Inflated Self-Assessments (англ.) // Journal of Personality and Social Psychology : journal. — 1999. — Vol. 77, no. 6. — P. 1121—1134. — doi:10.1037/0022-3514.77.6.1121. — PMID 10626367.
  2. Katherine A. Burson, Richard P. Larrick, Joshua Klayman. Skilled or unskilled, but still unaware of it: How perceptions of difficulty drive miscalibration in relative comparisons. (англ.) // Journal of Personality and Social Psychology. — 2006. — Vol. 90, iss. 1. — P. 60—77. — ISSN 0022-3514 1939-1315, 0022-3514. — doi:10.1037/0022-3514.90.1.60.
  3. Darwin, Charles. Introduction // The Descent of Man : [англ.] : [арх. 10 апреля 2012]. — 1871. — P. 4.
  4. 1 2 Ehrlinger, J. Why the Unskilled Are Unaware : Further Explorations of (Absent) Self-Insight Among the Incompetent : [англ.] / J. Ehrlinger, K. Johnson, M. Banner … [] // Organizational behavior and human decision processes. — 2008. — Vol. 105, no. 1. — P. 98—121. — doi:10.1016/j.obhdp.2007.05.002. — PMID 19568317. — PMC 2702783.
  5. ↑ The 2000 Ig Nobel Prize Winners (англ.) (недоступная ссылка). Improbable Research. Дата обращения 9 апреля 2012. Архивировано 26 января 2013 года.
  6. Dunning, David. Why people fail to recognize their own incompetence / David Dunning, Kerri Johnson, Joyce Ehrlinger … [] // Current Directions in Psychological Science. — Vol. 12, no. 3. — P. 83−87. — doi:10.1111/1467-8721.01235.
  7. Бакунин М.А. Федерализм, социализм и антитеологизм. — М.: T8 RUGRAM, 2019. — С. 120—121. — 152 с. — (Навстречу революции). — ISBN 978-5-517-00991-3.
  8. Fuller, Geraint. Ignorant of ignorance? (неопр.) // Practical Neurology (англ.)русск.. — 2011. — Т. 11, № 6. — С. 365. — doi:10.1136/practneurol-2011-000117. — PMID 22100949.
  9. ↑ перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник
  10. Steven Novella. Misunderstanding Dunning-Kruger (англ.). The New England Skeptical Society (8 January 2019).

Странная история декана Броди

Автор: Сергей МАКЕЕВ
01.06.2010

 
Портрет Роберта Льюиса Стивенсона кисти его друга, художника Джона Сингера Саржента. Справа в кресле – жена писателя Фанни  
   
   
Сцена из романа Стивенсона: доктор Джекил превращается в чудовище Хайда  
   
   
Афиша голливудского фильма «Доктор Джекил и мистер Хайд», 1941 год  
   

В 1886 году Роберт Льюис Стивенсон написал свою знаменитую, прославившую его в веках «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда». Что послужило основой этой мрачной фантазии? И неужели у чудовища Хайда был реальный прототип?

Стивенсон-старший позвал сына в свой кабинет. Почтенный инженер-строитель завел знакомую песню:
– Ты совсем не бываешь в церкви, не уважаешь наши традиции, пропускаешь занятия в университете! Тебе не место в клубе студентов, чей девиз – пренебрегать всем, чему учили родители! Ты постоянно употребляешь жаргонные словечки! Куда ты катишься?!
Роберт Льюис Стивенсон ненавидел эти разговоры. Он ненавидел этот кабинет, обшитый дубовыми панелями и уставленный резными шкафами. Это была работа знаменитых краснодеревщиков из мастерской Броди. Последний хозяин фирмы, Уильям Броди, окончил свои дни на виселице в 1788 году. Про него говорили, что он вел двойную жизнь. Может быть, поэтому молодой Стивенсон всегда ощущал какую-то двуличность в убранстве отцовского кабинета.
В тот вечер Роберт Льюис зашел в таверну на окраине Эдинбурга: такие заведения его отец называл грязными притонами. Тут и в самом деле собирались подозрительные личности, воры и проститутки. Неуемное любопытство начинающего писателя влекло молодого Стивенсона в злачные места, он наблюдал жизнь городского дна, запоминал характерные слова и жесты. Поначалу к нему относились настороженно, но вскоре привыкли к юноше богемного вида, с бледным аскетическим лицом, одетому в неизменную бархатную куртку, какие носили в то время художники.
Он сидел перед кружкой эля, попыхивая трубкой. Зал заполнялся клубами табачного дыма, в нем теряли реальные очертания фигуры проституток в ярких нарядах и жуликов всех мастей. Юноша достал записную книжку, карандаш и набросал строки:
Ты любишь, набожный народ,
В багрец и золото рядиться.
Курю, кривя усмешкой рот,
Милей мне мытарь и блудница…
Внезапно перед ним за столом оказался пожилой незнакомец, судя по виду, опустившийся джентльмен. Несмотря на свой старомодный потертый костюм, он держался с большим достоинством и даже высокомерием.
– Как измельчали шотландцы! – воскликнул он, окидывая взглядом зал. – В наше время даже отъявленные преступники были джентльменами! Взять хотя бы Уильяма Броди – доводилось ли вам слышать его историю?
– В общих чертах, – ответил Стивенсон. – В детстве нянька пугала меня этим именем, уверяла, что сам дьявол вселился в него, что он и сейчас бродит по закоулкам Эдинбурга. По странному совпадению, сегодня я уже вспоминал этого человека. Было бы любопытно узнать о нем больше.
– О, я знаю его жизнь, как свою собственную! – криво усмехнулся незнакомец, – Только… у меня лучше получается после кружки эля.
Вожделенная кружка тотчас была подана. Сделав несколько глотков, джентльмен начал рассказ.
Уильям Броди был потомком славного клана Броди, чей родовой замок и поныне возвышается среди гор Шотландии. Отец Уильяма владел самой известной мебельной мастерской в Эдинбурге. Искусные мастера под руководством Френсиса Броди изготавливали не только мебель, но и двери, оконные рамы, обшивали дубовыми панелями потолки и стены. Понятно, что клиентами Броди становились люди, что называется, из общества. Дом самого Броди был одним из лучших в Эдинбурге, с величественным входом, арочными окнами; потолок в зале был расписан известным художником.
 Уильям родился 28 сентября 1741 года. Впоследствии у Френсиса и Сесил Броди родилось еще десять детей, но почти все умерли в младенчестве, выжили только две сестры. Отец учил сына ремеслу и приобщал к ведению бизнеса. В молодые годы Уильям уже принимал заказы, заключал контракты, руководил мастерами. В 1863 году его приняли в гильдию краснодеревщиков.
Броди-старший умер в 1882 году, и все дело сосредоточилось в руках Уильяма. Он унаследовал дом Броди, несколько строений и участок городской земли, а также 10 000 фунтов. Он стал видным представителем эдинбургского истеблишмента – членом городского совета и деканом (главой) объединения мастеров. С тех пор все называли его декан Броди – общественная должность как бы заменила имя собственное.
Дела Броди шли превосходно, он получал заказы не только от частных лиц, но и от городских властей: оформлял и обставлял библиотеку университета, Главное акцизное управление. Декан всегда одевался со вкусом, как настоящий денди. Роста он был невысокого, но отличался изящной стройностью. Большие карие глаза блестели из-под красиво очерченных темных бровей. Правда, немного портил общее впечатление бледный, нездоровый цвет лица.
Вместе с тем Уильям отличался живым умом и общительностью, среди его близких знакомых были выдающиеся шотландские поэты Роберт Бернс и Роберт Фергюссон, известный художник Генри Ребёрн – все они были членами элитарного сообщества творческой интеллигенции Кейп-клаба. Иногда заседания клуба оканчивались попойками, исполнением озорных стихов и песенок, но такова святая традиция шотландских посиделок.
– Однако это лишь видимая, так сказать, сторона Луны, – продолжал незнакомец. – А ведь в каждой душе есть и сумеречная, потаенная сторона…
Он описывал события так ярко, с такими точными деталями, что Стивенсону казалось, будто он слушает исповедь самого декана Броди.

На темной стороне
«Я не женился и не завел семьи, потому что слишком дорожил своей свободой. У меня были две постоянные любовницы, не считая мимолетных увлечений. Я умел скрывать свою тайную жизнь. У первой любовницы Энни Грант было от меня трое детей; старшую дочь мы назвали Сесил в честь моей матери. Впрочем, и вторая подруга, Джейн Уотт, была славная бабенка, она родила мне двоих мальчуганов. Обе мои любовницы до самого конца ничего не знали друг о друге.
Но женщины это так, страстишка. А настоящая страсть у меня была к азартным играм. Я играл в кости ночи напролет, иногда проигрывался в прах, но, бывало, и отыгрывался. В приличном обществе тогда позволительно было играть в карты, а кости метали только в притонах. Так я стал завсегдатаем таверны виноторговца Джеймса Кларка возле Рыбного рынка. По вечерам там играли по маленькой, а настоящая, большая игра начиналась ночью, и только для избранной компании.
Другим «джентльменским пороком» считались петушиные бои. Их устраивал на своем постоялом дворе Майкл Хендерсон. Я так пристрастился к этой забаве, что предпочел бы потерять богатый заказ, нежели пропустить сражение этих пернатых гладиаторов. Впрочем, у Хендерсона играли также и в карты, и в кости. Притом на постоялом дворе непрерывно сменялся состав игроков, здесь легко ставили все на кон, кто-то срывал куш, кто-то проигрывал последнее, а назавтра исчезали и те, и другие.
Через четыре года такой жизни почти все отцовское наследство растаяло; бизнес едва восполнял чудовищные растраты. Вокруг меня вился уголовный сброд, поэтому мысли о преступлении не были чем-то невероятным. Нужен был только подходящий случай.
Однажды мой знакомый сказал, что уезжает по делам. «Значит дом остается без присмотра», – смекнул я. Совсем недавно я менял там дверь и прекрасно знал устройство замка. Ночью, когда пробило полночь, я надел маску, прихватил фонарь, связку отмычек и отправился на свое первое дело. Дверь поддалась без труда, я проник в дом. Пожива была невелика, но я радовался ей, как ребенок, укравший яблоко с лотка разносчика… Когда вернулся из поездки мой приятель, я первым пришел поддержать его и выразить сочувствие. Я даже обещал поднять на городском совете вопрос о борьбе с преступностью!
Потом я вспомнил об одной своей клиентке – богатой старушке. Вообразите, старая дама вернулась из церкви и задремала в кресле с библией в руках. Вдруг прямо перед ней беззвучно появился некто в черной маске, взял со стола ключи от бюро, открыл потайной ящик и выгреб всю наличность, затем поклонился и был таков. Старушка так и осталась сидеть с открытым ртом. Когда шериф спросил, как выглядел преступник, она сказала: «Он был похож на декана Броди!» Ее подняли на смех.
Да что там какая-то старуха! Я чуть было не обобрал жениха собственной сестры, но вовремя остановился, не из-за угрызений совести, а чтобы лишний раз не привлекать внимание полиции к своей персоне.
Я переступил какую-то невидимую черту и почувствовал себя свободным и могущественным. Но теперь мне понадобились сообщники, и я стал приглядываться к обитателям постоялого двора Хендерсона. Здесь уже несколько месяцев ошивался Джордж Смит, слесарь из Бирмингема. Он приехал в Эдинбург на подводе, чтобы завести здесь свое дело, но проиграл уже и лошадь, и повозку. Такого помани только пальцем. Второй подходящий парень был Эндрю Эйнсли, бывший сапожник, ставший профессиональным игроком, этот тоже был готов на все ради денег. Наконец, настоящий выжига Джон Браун, недавно осужденный за воровство на семь лет каторжных работ в колониях, но бежавший из-под стражи. Все трое охотно вошли в мою шайку.
Осенью 1786 года мы сделали пробное ограбление скобяной лавки Маккейна. Смит изготовил ключ, открыл дверь, двое скрылись внутри, двое оставались на стреме. Почти ничего ценного нам не досталось, но дело прошло как по маслу, это было главное...

Не оставляйте ключ при входе
…С тех пор я постоянно высматривал, где поживиться. Я знал, какие замки установлены на дверях многих состоятельных горожан. Впрочем, добыть оттиск ключа было не так трудно. Я бывал во многих домах запросто, а в то время хозяева неизменно вешали ключ на гвоздик при входе. В кармане у меня всегда был кусок мягкой замазки, надо было только улучить момент и сделать оттиск. Дальше приступал в работе наш умелец Смит. Если же ключ все-таки не подходил, в ход шли отмычки.
Награбленное у нас скупал Джон Теккер из Честерфилда – мы нарочно подыскали барыгу подальше от Эдинбурга. Правда, он давал за нашу добычу половину, а то и треть цены. Позднее я арендовал в укромном месте подвал – в этом временном складе мы держали награбленное до отправки Теккеру.
Эдинбург гудел, как ветер в каминной трубе – все только и говорили, что о таинственных грабежах. Лучше бы сменили замки и не оставляли ключи на самом видном месте! Поистине людская глупость правит миром. Шериф Эдинбурга ничего не мог поделать, хотя под его началом служили сто двадцать полицейских. Но это были в основном ветераны, отставники из горных стрелков. Они не способны были справиться даже с подгулявшими молодчиками из пабов, о чем тут толковать!..
Грабежи продолжались полтора года. Новый, 1788 год начался для нас удачно. Восьмого января мы взяли в мануфактурном магазине Энглиса и Харпера шелка и батиста на четыреста фунтов. На этот раз хозяева подняли такой шум, что в Лондоне было слышно. Правительство объявило награду в сто фунтов за поимку преступников, потом накинуло еще полсотни, затем пообещало двадцать гиней и полное прощение тому из преступников, кто донесет на своих подельников.
А мы знай себе пировали и резались в карты и кости. На этой ниве нам тоже удавалось иногда разжиться – ведь мы плутовали сообща. Слесарь Смит навострился делать чудо-кости, которые ложились удачно для нас и несчастливо для наших соперников. Как-то мы обыграли постояльца Джона Гамильтона на одну гинею золотом и двадцать шиллингов серебром. Он понял, что мы жульничаем, и наутро обратился с жалобой в суд. Судейский чиновник пришел взять мои объяснения. Я письменно засвидетельствовал, что никогда не бывал в таких гнусных притонах, никогда не играл в кости и даже не слыхивал о способах мошенничества в игре. Ну, кому поверят – декану Броди или какому-то трубочисту из Портсбурга? Разумеется, разбирательство на том и окончилось.
Иногда наши кражи были импровизациями, мы рисковали из чистого молодечества. Как-то вечером шли по улице мимо магазина Джона Тэппа, вдруг Браун сказал: «Зайду наудачу. Когда в магазине погаснет свет, вскрывайте замок и спокойно делайте свое дело». Он зашел в магазин, разговорился с хозяином, слово за слово, Браун достал бутылку виски и предложил: «А не выпить ли нам?» Тэпп охотно согласился, запер магазин, погасил свет, поднялся с гостем на второй этаж в свою квартиру, и началось застолье. А мы тем временем утащили из магазина 18 гиней, 21 шиллинг, серебряные часы и кольца. Вскоре к нам присоединился Браун – сыт, пьян и нос в табаке.
Но еще большей наглостью была кража из библиотеки Эдинбургского университета. Всякий, кто там бывал, видел в витрине под стеклом церемониальную серебряную булаву – с нею ректор выходил в самых торжественных случаях. Понятно, все университетские двери делали мои мастера, все замки прошли через мои руки. Ночью в университете пусто, как на кладбище, дело было легкое, а эффект поразительный. Если бы мы обчистили кафедральный собор, нас и то меньше проклинали бы…

Дело сорвалось
…Да, я полтора года чувствовал себя ночным королем Эдинбурга! Клянусь, мое высокое положение не приносило мне такого удовольствия, как чувство тайной власти и безнаказанности творимого зла. В преступном ремесле тоже есть свои высоты, и мне хотелось совершить нечто еще более потрясающее, небывалое. К тому же я по-прежнему нуждался в деньгах: вся добыча уходила в оплату моих удовольствий. Нужно было нанести решающий удар! И я решил ограбить Главное акцизное управление Шотландии. Туда стекались налоги со всей страны, куш мог составить не одну тысячу фунтов!
Здание акцизного управления располагалось в старинном двухэтажном особняке, огороженном с улицы невысоким решетчатым забором с узорчатой калиткой. Я не раз бывал внутри и знал план помещения. Сходил туда еще раз на разведку вместе со Смитом. Пока я отвлекал расспросами чиновников, Смит сделал оттиск с ключа, висевшего у входа, как в обычном доме. Трудность представляла только массивная дверь хранилища на втором этаже – по мнению Смита, ее можно было вскрыть только ломом.
Браун с Эйнсли по вечерам вели наблюдение за сторожем. Они выяснили, что служащие покидали здание не позже семи часов вечера. В восемь сторож запирал входную дверь и относил ключ к управляющему на дом. В десять часов мимо особняка проходил полицейский дозор. Значит, у нас было около двух часов.
Мой план был таков. Мы входим за ограду, Эйнсли остается снаружи, в случае опасности он должен свистнуть один раз, если приблизится один человек, три раза, если их будет больше. В это время я, Смит и Браун отпираем дверь, входим и запираемся изнутри. Я остаюсь на первом этаже, а Смит и Браун поднимаются наверх, вскрывают дверь хранилища и забирают добычу. На случай отступления у нас будет веревочная лестница, чтобы спуститься через окно в сад позади особняка. Ну, и на этот раз мы решили взять пистолеты. А чтобы запутать следствие, я придумал оставить на месте преступления шпору со сломанной пряжкой: мол, преступник приехал и уехал верхом на лошади, его станут искать где-нибудь в округе, а не в городе.
Подготовка шла четыре недели. Наконец, вечером четвертого марта я оделся во все черное, напялил старый отцовский парик и треуголку, сунул пистолет за пояс, прихватил фонарь и отмычки и отправился на встречу со своей шайкой. Я был в ударе и напевал любимую песенку из «Оперы нищего» Джона Гея, которую часто давали у нас в Королевском театре:
В путь, друзья! Судьба зовет!
Час настал для нападенья,
Ну-ка, парни, прочь сомненья!
Добыча в руки к нам идет!
Мы дождались, пока сторож запрет дверь и уйдет, и тотчас приступили к делу. Входная дверь поддалась легко, все заняли свои места. Смит и Браун вскрыли дверь хранилища и очутились внутри. Каково же было их разочарование, когда они обнаружили там лишь две пятифунтовые банкноты, шесть гиней и несколько серебряных монет разного достоинства. Они продолжали поиски больше получаса, но так и не нашли потайного ящика кассира, в котором, как потом выяснилось, хранилось шестьсот фунтов!
Вдруг мы услышали, как кто-то отпирает входную дверь. Поскольку сигнал тревоги не прозвучал, мы предположили самое худшее. Я бросился на второй этаж и сразу к окну, следом за мной остальные, побросав отмычки, лом и маски.
Оказалось, это вернулся один из служащих, забывший какие-то бумаги, с которыми должен был поработать дома. Наш сообщник Эйнсли струсил и пустился наутек, забыв обо всем. Чиновник ничего не заподозрил, зашел в одну из комнат, взял нужные документы и спокойно вышел, заперев за собой дверь. Если бы мы затаились, то смогли бы продолжить дело, а потом уйти, не наследив. Но если бы мы столкнулись с чиновником нос к носу, то, несомненно, пристрелили бы его.
Однако что сделано, то сделано. На другой день мы встретились, поделили скудную добычу и разошлись по домам...
…Я был полностью уверен в своих сообщниках, не сомневался, что и этот неудачный грабеж сойдет нам с рук. Но, оказывается, Браун давно затаил недовольство. Денег мы добывали немного, а риск все возрастал. То, что мы взялись за пистолеты, значительно отягощало нашу вину: за вооруженное ограбление полагалась виселица. Последняя неудача толкнула Брауна на предательство. Газеты по-прежнему печатали обещание правительства: полное прощение сообщнику, если он выдаст всю шайку. И Браун, как Иуда, со своей долей в кармане отправился к шерифу. В ту же ночь были схвачены Смит и Эйнсли.
Весть о поимке ужасных разбойников уже наутро разнеслась по столице. Мне сказал об этом мой слуга, и я чуть не поперхнулся глотком кофе. Но взял себя в руки и стал размышлять: «Если я не арестован, значит, мое имя еще не названо. Вероятно, мои сообщники уверены, что я достану их и в тюрьме, а мое высокое положение и изворотливость помогут мне выйти сухим из воды». Нужно было во что бы то ни стало повидать их и заставить держать язык за зубами. И я отправился прямо в пасть льва – в тюрьму! Как член городского совета я мог входить в любое учреждение, но на этот раз свидание с арестованными воспрещалось всем категорически.
Весь день я провел в мучительных сомнениях, а к вечеру наскоро собрался и пустился в бега. И вовремя: моих подельников прижали хорошенько, и они назвали имя предводителя: «Декан Броди и есть главный злодей!» Им сначала не поверили, но после обыска у меня дома, когда обнаружили потайной фонарь, отмычки, маску и кое-что из награбленного, сомнений ни у кого не оставалось. Эдинбуржцы, вся Шотландия и Англия пережили потрясение, привычный мир словно опрокинулся с ног на голову.
Я был уже в Лондоне, когда вышли газеты с моим портретом и подробным описанием примет. Все же мне удалось сесть на корабль и отплыть в Голландию. Житье мое в городе Остенде было самое плачевное: я снимал тесную комнатушку над пивной, в кармане две гинеи, и весь мой гардероб на мне. Я писал кузену и друзьям с просьбой выслать денег.
Однако пассажиры на корабле опознали меня и сообщили английским властям. Мои письма были перехвачены, установлен мой адрес. Англичане запросили голландцев о выдаче, и, в конце концов, я был арестован и отправлен в тюрьму Эдинбурга.
Суд начался 27 августа 1788 года. Зал заседаний был набит битком, площадь перед зданием суда запружена толпой народа, для поддержания порядка на помощь полицейским был прислан пехотный полк. Меня судили сплошь одни лорды, а возглавлял суд лорд Браксфилд, прозванный «судьей-вешателем». Я знал, что пощады мне не будет, но оделся щеголем и держался молодцом. Мой адвокат Генри Эрскин, лучший в городе, вился ужом, цеплялся к каждому слову обвинителя; моя верная любовница Энни Грант пыталась составить мне алиби; но все попытки защиты провалились. Улики и признания сообщников были неопровержимы. Судей особенно возмущало то, что я, человек из высшего общества, предал идеалы добропорядочности, опорочил имя джентльмена. Лорда Браксфилда особенно возмутило, что я отправился на последнее дело в отцовском парике. Чудак! Да я бы надел и его судейский парик, не будь он так приметен!.. В общем, меня и Смита приговорили к повешенью, Эйнсли – к каторжным работам, а предатель Браун получил прощение.
В камере смертников я был прикован цепью к стене, правда, достаточно длинной, чтобы я мог садиться к столу и писать письма. Я разослал их во множестве, в том числе влиятельным господам, но никто не вступился за меня. Время тянулось томительно, от скуки я расчертил пол на клетки и играл в шашки – правая рука против левой.
В ночь перед казнью мне мешали уснуть плотники, стучавшие молотками – они готовили виселицу. Она была, можно сказать, чудом техники: платформа эшафота опускалась, и палачу даже не требовалось выбивать скамью из-под осужденного, он сам собою оказывался повешенным. По странному стечению обстоятельств я чуть не оказался строителем этой смертельной машины, но в тот год деканом был мой конкурент, поэтому он и перехватил городской заказ на строительство виселицы.
Утром первого октября я написал письмо судье: «Милорд! Прошу дозволения, чтобы мое тело сразу после казни было передано моим друзьям для погребения и ни в коем случае не оставалось в тюрьме. Прошу удовлетворить мою предсмертную просьбу». Почему я просил об этом «вешателя», спросите вы?
Когда надеяться уже не на что, остается еще вера в чудо. В Эдинбурге практиковал тогда французский врач Дегравер, обещавший исцеления от любых недугов. Он уверял, что знает тайные места на теле человека, где нужно сделать надрезы, и его искусное кровопускание оживит даже только что скончавшегося. Многие считали его шарлатаном, но кое-кто верил. Я пригласил Дегравера к себе в камеру смертников. Он убедил меня в том, что спасение возможно, и привел известный случай с повешенной Мэгги Диксон – ее сразу вынули из петли, положили в телегу и увезли, а по дороге от тряски она очнулась. Так она осталась жива и свободна – у нас, как известно, дважды не казнят.
Днем, перед самой казнью, я был в добром расположении духа и даже насвистывал мелодию из «Оперы нищего». Площадь вокруг эшафота была заполнена людьми, говорили, что собралось тысяч сорок. Судьи явились в мантиях, офицеры в парадных мундирах, ну и я – краше всех. Непрерывно звонил колокол. Я сам распустил шелковый галстук и надел пеньковый. Что-то не заладилось в механизме, и рабочие полезли под пол чинить. Я заметил в толпе знакомых и успел переброситься ними парой острот по этому поводу. Наконец, платформа пошла вниз, а я вверх…»
Стивенсон хотел спросить, что же произошло потом, но его душил кашель, на платке, приложенном к губам, показалась кровь. Все плыло перед глазами, незнакомец таял и удалялся. Теряя сознание, Стивенсон услышал – или ему пригрезилось? – последние слова:
«Я не Лазарь, а Дегравер не господь бог… Разве что вы, сэр, силой своей фантазии воскресите меня. Может быть, в другом обличье…»

Иногда Броди возвращаются
После казни Уильяма Броди минуло без малого сто лет, его подлинная история была почти забыта. С тех пор на свет явилось много еще более жестоких и дерзких преступников. Но вот легенда о джентльмене-оборотне продолжала жить, обрастая все новыми подробностями. Говорили, например, что врач-иностранец вставил в горло Броди серебряную трубку, благодаря чему повешенный выжил, и его видели там и тут…
Образ таинственного Броди тревожил воображение Роберта Льюиса Стивенсона, как и все детские страхи болезненного ребенка. Он часто вспоминал рассказ странного незнакомца в эдинбургской таверне. И, может быть, ему давно следовало бы изобразить Броди в каком-либо произведении, чтобы выплеснуть его из подсознания. А тут как раз подвернулся случай. Друг и соавтор Стивенсона – Уильям Хенли – предложил:
– Давай напишем пьесу о Броди. Это то, что нужно сегодня для театра!
У Стивенсона были в это время другие замыслы, но Хенли не отставал.
– Я ручаюсь за успех! Мы назовем пьесу «Декан Броди, или Двойная жизнь». А? Каково?
Стивенсон согласился через силу. Может быть, поэтому пьеса вышла поверхностная, без внутреннего огня. И все-таки ее поставили в Лондоне и в Америке, чего не скажешь о других совместных с Хенли творениях.
Однако Стивенсон так и не выдавил из себя Броди. Ни капли.
Прошло еще несколько лет. Стивенсону исполнилось тридцать пять, он уже десять лет был известным писателем, автором «Острова сокровищ», но все еще не мог заработать на жизнь литературным трудом, зависел от старого отца. Суровый пуританин, отец осуждал взгляды и образ жизни сына и фактически лишил его наследства.
Именно в этот период здоровье Стивенсона значительно ухудшилось, после приступа кровотечения он лежал в постели с подвязанной рукой, полуослепший, но и в эти минуты, утверждал, что «счастлив, как король».
А тут еще несправедливая и бестактная статья талантливого в общем-то критика Уильяма Арчера. Тот считал, что оптимизм Стивенсона, его увлечение приключениями и романтикой – наигранное жизнелюбие тяжелобольного человека, своего рода бегство от реальных проблем, в том числе от собственного недуга. К тому же статья была написана в ироническом тоне; автор как бы подчеркивал таким образом неискренность Стивенсона.
Писатель никогда не отвечал на нападки критиков, но на этот раз написал Арчеру: «Если вы знали, что я хронический больной, зачем говорить, что моя философия не подобает человеку в таком положении?»
В такие моменты руки опускаются. А между тем денег не было, издатели требовали срочно написать «что-нибудь позанимательнее».
И вот ночью Стивенсон увидел странный и страшный сон. Ему и прежде являлись видения не только во сне, но и наяву. Например, когда он придумал и нарисовал карту Острова сокровищ, чтобы чем-то занять пасынка Ллойда, – сквозь очертания острова вдруг проступили названия глав будущей повести. Бывало, он видел во сне что-то вроде кукольного театра: маленькие человечки двигались, говорили, разыгрывали какую-то мистерию. Часто эти сны воплощались в рассказы Стивенсона.
На этот раз писатель увидел сумеречный туманный город, освещенный редкими тусклыми фонарями. По улице шел пожилой джентльмен, прохожие почтительно раскланивались с ним. Вдруг джентльмен принял какое-то снадобье и на глазах стал превращаться в уродливого карлика. В его облике проявилось нечто дьявольское, и прохожие в ужасе бросались прочь от него. Казалось, сейчас это существо совершит что-то жуткое…
Стивенсон метался и стонал, шептал в бреду:
– Печать зла… Остановите его… Это Броди!
Жена Фанни разбудила его, утерла горячечный пот, попыталась успокоить мужа. Обычно Стивенсон был благодарен жене, когда она прерывала кошмарный сон, но теперь упрекнул ее:
– Ты не дала мне досмотреть, может быть, лучший сюжет в моей жизни!
Однако утром он впервые за несколько месяцев покинул постель, был весел и воодушевлен. Вдохновение – лучший врач для писателя. Стивенсон задумал «повесть ужасов», немного в духе бульварных романов, как он полагал. То-то издатель будет доволен!
Через три дня он уже читал готовый текст Фанни и Ллойду. В этом сочинении злодей Джекил с помощью чудодейственного порошка полностью изменял свой облик, превращался в отвратительного Хайда. Благодаря своему двойнику герой безнаказанно творил злодеяния и ловко уходил от преследователей. Стивенсон читал с упоением, он был очень доволен своим сочинением.
– Ну, что скажешь? – спросил он Фанни. Он читал ей все свои произведения и ценил ее меткие суждения.
– Занимательно, – сказала она. – Но я ожидала большего. Мне кажется, эта вещь достойна стать не просто фантастическим детективом, но и притчей о добре и зле.
 – Ну, знаешь ли! – вспылил Стивенсон. – Ты умеешь извлечь мрак даже из солнечного луча!..
Он выбежал из комнаты. Фанни слышала, как он ходит туда-сюда по кабинету. Через несколько минут послышались приближающиеся шаги. Стивенсон вошел и с порога заявил:
– Ты права! – и швырнул рукопись в пылающий камин.
Фанни вскрикнула, бросилась к камину спасать бумаги, но писатель остановил ее.
– Не надо. Я теперь знаю, о чем эта повесть.

Из бездны
Еще через три дня новый вариант был окончен. Так появилась «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Обстоятельства ее рождения тоже сделались впоследствии литературной легендой – так стремительно она создавалась. В частности, все первые слушатели значительно расходились в оценке времени создания и объема текста. Фанни и Ллойд говорили о трех днях, а сам Стивенсон утверждал, что работал над повестью больше двух месяцев. Кто из них был прав? Очевидно, их внутреннее время текло неравномерно, и для писателя, возможно, в три дня уложился значительный период жизни, наполненный множеством душевных событий и переживаний. Много лет Стивенсон интуитивно искал метод изобразить человека, в котором уживаются два разных индивида, но до сих пор это ему не удавалось. Пока он не решил сделать этих «двух в одном» носителями противоположных качеств, приверженцами добра и зла. Вероятно, если бы он писал в сугубо реалистической манере, то впал бы в резонерство. Но Стивенсон привнес элемент фантастики, поместил своих героев в ирреальную обстановку туманного Лондона, – и все сложилось в цельную картину.
Тема двойника, раздвоения личности не впервые возникла в литературе. Ведь и мрачные легенды про оборотней сродни истории Джекила и Хайда. До Стивенсона приступали к этой теме Э.-Т.-А. Гофман в романе «Эликсиры дьявола» и Эдгар По в рассказе «Вильям Вильямсон». Но Стивенсон первым поставил философский, нравственный вопрос выше интригующего сюжета и фантастического снадобья, он предложил каждому читателю задуматься: а в какой точке между Джекилом и Хайдом находишься ты?
Все это Стивенсон изложил не заумными фразами, а простым и ясным языком, без художественных изысков; стиль описания событий почти документален. В то же время он сумел отобразить саму атмосферу Лондона – города рационального и мистического одновременно: «Было уже около девяти часов утра, и город окутывал первый осенний туман. Небо было скрыто непроницаемым, шоколадного цвета пологом, но ветер гнал и кружил эти колышущиеся пары…»
В январе 1886 года на прилавках книжных магазинов появилась неброская книжечка в сто сорок девять страниц и поначалу не вызвала особого интереса. Но вот лондонская «Таймс» поместила хвалебную рецензию, и тираж разошелся мгновенно. Последовали новые издания в Англии и Америке. «Джекил и Хайд» сделали, наконец, Стивенсона знаменитым и успешным писателем.
Конечно, критики и на этот раз обратили внимание на некоторые недочеты в повести. Но автор уже не принимал их упреки близко к сердцу и только отшучивался:
– Публике нравится, когда книга любого жанра написана слегка небрежно; сделайте ее немного растянутой, немного вялой, немного туманной и бессвязной, и наша милая публика будет в восторге.
Стивенсон отчасти лукавил. Он никогда не писал небрежно, растянуто, вяло и бессвязно. Он неизменно обращался не к «милой публике», а к другу-читателю.
Хороший писатель всегда провидец. Время выявляет в лучших книгах новые смыслы. Сегодня вполне респектабельные господа вроде доктора Джекила изобрели множество снадобий, доставляющих человеку неописуемые удовольствия; их глотают, колют, вдыхают – и теряют человеческий облик. Ради них идут на самые страшные преступления. Эти препараты, как и в книге Стивенсона, – билет в один конец. Нет пока эликсира жизни, способного вернуть Хайда в человеческое состояние.
Восстать из бездны может только сам падший.

Тайны ремесла — Ахматова. Полный текст стихотворения — Тайны ремесла

1. Творчество

Бывает так: какая-то истома;
В ушах не умолкает бой часов;
Вдали раскат стихающего грома.
Неузнанных и пленных голосов
Мне чудятся и жалобы и стоны,
Сужается какой-то тайный круг,
Но в этой бездне шепотов и звонов
Встает один, все победивший звук.
Так вкруг него непоправимо тихо,
Что слышно, как в лесу растет трава,
Как по земле идет с котомкой лихо…
Но вот уже послышались слова
И легких рифм сигнальные звоночки, —
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.

5 ноября 1936 год, Фонтанный Дом

2.

Мне ни к чему одические рати
И прелесть элегических затей.
По мне, в стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей.

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
Таинственная плесень на стене…
И стих уже звучит, задорен, нежен,
На радость вам и мне.

3. Муза

Как и жить мне с этой обузой,
А еще называют Музой,
Говорят: «Ты с ней на лугу...»
Говорят: «Божественный лепет...»
Жестче, чем лихорадка, оттреплет,
И опять весь год ни гу-гу.

4. Поэт

Подумаешь, тоже работа,—
Беспечное это житье:
Подслушать у музыки что-то
И выдать шутя за свое.

И чье-то веселое скерцо
В какие-то строки вложив,
Поклясться, что бедное сердце
Так стонет средь блещущих нив.

А после подслушать у леса,
У сосен, молчальниц на вид,
Пока дымовая завеса
Тумана повсюду стоит.

Налево беру и направо,
И даже, без чувства вины,
Немного у жизни лукавой,
И все — у ночной тишины.

5. Читатель

Не должен быть очень несчастным
И, главное, скрытным. О нет!—
Чтоб быть современнику ясным,
Весь настежь распахнут поэт.

И рампа торчит под ногами,
Все мертвенно, пусто, светло,
Лайм-лайта позорное пламя
Его заклеймило чело.

А каждый читатель как тайна,
Как в землю закопанный клад,
Пусть самый последний, случайный,
Всю жизнь промолчавший подряд.

Там все, что природа запрячет,
Когда ей угодно, от нас.
Там кто-то беспомощно плачет
В какой-то назначенный час.

И сколько там сумрака ночи,
И тени, и сколько прохлад,
Там те незнакомые очи
До света со мной говорят,

За что-то меня упрекают
И в чем-то согласны со мной…
Так исповедь льется немая,
Беседы блаженнейший зной.

Наш век на земле быстротечен
И тесен назначенный круг,
А он неизменен и вечен —
Поэта неведомый друг.

6. Последнее стихотворение

Одно, словно кем-то встревоженный гром,
С дыханием жизни врывается в дом,
Смеется, у горла трепещет,
И кружится, и рукоплещет.

Другое, в полночной родясь тишине,
Не знаю, откуда крадется ко мне,
Из зеркала смотрит пустого
И что-то бормочет сурово.

А есть и такие: средь белого дня,
Как будто почти что не видя меня,
Струятся по белой бумаге,
Как чистый источник в овраге.

А вот еще: тайное бродит вокруг —
Не звук и не цвет, не цвет и не звук,—
Гранится, меняется, вьется,
А в руки живым не дается.

Но это!.. по капельке выпило кровь,
Как в юности злая девчонка — любовь,
И, мне не сказавши ни слова,
Безмолвием сделалось снова.

И я не знавала жесточе беды.
Ушло, и его протянулись следы
К какому-то крайнему краю,
А я без него… умираю.

7. Эпиграмма

Могла ли Биче, словно Дант, творить,
Или Лаура жар любви восславить?
Я научила женщин говорить…
Но, боже, как их замолчать заставить!

8. Про стихи

Владимиру Нарбуту

Это — выжимки бессонниц,
Это — свеч кривых нагар,
Это — сотен белых звонниц
Первый утренний удар…

Это — теплый подоконник
Под черниговской луной,
Это — пчелы, это — донник,
Это — пыль, и мрак, и зной.

9.

Осипу Мандельштаму

Я над ними склонюсь, как над чашей,
В них заветных заметок не счесть —
Окровавленной юности нашей
Это черная нежная весть.
Тем же воздухом, так же над бездной
Я дышала когда-то в ночи,
В той ночи и пустой и железной,
Где напрасно зови и кричи.
О, как пряно дыханье гвоздики,
Мне когда-то приснившейся там,—
Это кружатся Эвридики,
Бык Европу везет по волнам.
Это наши проносятся тени
Над Невой, над Невой, над Невой,
Это плещет Нева о ступени,
Это пропуск в бессмертие твой.
Это ключики от квартиры,
О которой теперь ни гугу…
Это голос таинственной лиры,
На загробном гостящей лугу.

10.

Многое еще, наверно, хочет
Быть воспетым голосом моим:
То, что, бессловесное, грохочет,
Иль во тьме подземный камень точит,
Или пробивается сквозь дым.
У меня не выяснены счеты
С пламенем, и ветром, и водой…
Оттого-то мне мои дремоты
Вдруг такие распахнут ворота
И ведут за утренней звездой.

7 детективных загадок для настоящих маэстро логики

Ребята, мы вкладываем душу в AdMe.ru. Cпасибо за то,
что открываете эту красоту. Спасибо за вдохновение и мурашки.
Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте

Все мы любим читать и смотреть детективы, следя за тем, как полицейские распутывают самые сложные дела. Да и в детстве наверняка многие мечтали ловить преступников.

AdMe.ru предлагает вам почувствовать себя настоящим детективом и распутать самые сложные дела по нескольким подсказкам.

Убийство аристократа

Джордж Смит был убит воскресным вечером. В этот момент в доме находилось 5 человек: жена мистера Смита, личный повар, дворецкий, служанка и садовник. Все они рассказали детективу Стивенсу, чем занимались в этот вечер:

  • Миссис Смит сидела у камина и читала книгу.
  • Повар готовил завтрак.
  • Дворецкий командовал рабочими в гостиной.
  • Служанка мыла посуду.
  • Садовник поливал растения в оранжерее.

Сразу же после разговора детектив арестовал убийцу. Кто убийца и как Стивенс вычислил преступника? Ответ на обороте.

Нажмите на картинку, чтобы узнать ответ.

Глупый убийца

Детектив разговаривал с доктором в приемном покое, когда в дверь вбежал встревоженный мужчина и закричал: «Кто-то стрелял в мою жену!»

Детектив попросил его рассказать, что случилось. Мужчина представился мистером Кларком и поведал, что он был на работе, когда ему позвонила домработница и сказала, что с его женой случилось что-то ужасное и она в реанимации. Он тут же бросил трубку и побежал в больницу.

Как только мистер Кларк замолчал, детектив тут же арестовал его за покушение на убийство жены. Почему он так поступил?

Нажмите на картинку, чтобы узнать ответ.

Кровные узы

Миллионер был убит в своем доме выстрелом в лоб. Детектив опросил 3 сыновей миллионера: Джека, Джона и Джеймса, которые были дома.

  • Джек сказал, что этим вечером он, Джон и отец были на приеме. Они приехали домой и вошли в гостиную: первым зашел отец, за ним Джон и затем сам Джек. Когда отец подошел к лестнице на второй этаж, в дом вошел Джеймс и застрелил отца.
  • Джон подтвердил показания Джека.
  • Джеймс рассказал, что был в этот вечер в гостях у друзей, и когда он вошел в гостиную, отец уже был мертв.

Детектив сразу же понял, кто убил миллионера. Кто это был и как Стивенс об этом догадался?

Иосиф Бродский - Я всегда твердил, что судьба игра: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Л. В. Лифшицу

Я всегда твердил, что судьба — игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако — сильно.

Я считал, что лес — только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Я писал, что в лампочке — ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не дает побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.

Моя песня была лишена мотива,
но зато ее хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладет на плечи.
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.

Анализ стихотворения «Я всегда твердил, что судьба — игра…» Бродского

Стихотворение «Я всегда твердил, что судьба – игра…» (1971 г.) Бродский посвятил Л. Лифшицу – близкому другу поэта, который прекрасно понимал его внутренний мир. Бродский передает свои глубокие философские размышления о себе и своем месте в мире.

Главная отличительная особенность произведения заключается в его стиле. Оно построено в форме шестистиший, причем первые четыре строки представляют собой общие рассуждения, а последние две описывают обычную бытовую картину. Это сочетание наполняет стихотворение сокровенным личным смыслом.

Для поэзии Бродского характерно использование необычных метафор, сравнений, оригинальных образов. Порою бывает очень сложно понять, что же хотел сказать автор. Стихотворение не может быть легко разгадано, для этого надо приложить определенные умственные усилия.

Лирический герой стихотворения очень одинок. Он размышляет над тем, что это одиночество вполне самодостаточно. Человек способен ограничиться самыми близкими и доступными вещами. Автор считает, что в современную эпоху культурные потребности людей значительно сократились. Стало бессмысленным стремление к высоким и недоступным идеалам, когда все необходимое под рукой («зачем вся дева, если есть колено»). Это подчеркивается незамысловатыми действиями автора («сижу у окна», «помыл посуду»).

Герой принимает такое ограниченное существование. Главной ценностью для него становятся собственные мысли, в которых полностью отражена неприглядная действительность. Автор считает, что в своих нестандартных размышлениях смог приблизиться к пониманию основных законов мироздания («в лампочке – ужас пола», «вещь обретает… Хронос»). Бродский рад, что его произведения не подходят под общепринятые правила и вызывают яростную критику («хором не спеть»). Он чувствует себя изгоем, но при этом ощущает полную свободу от какой-либо власти.

В финале Бродский переходит к прямой критике советского строя («второсортная эпоха»). Являясь гражданином этой страны, автор признает, что и его мысли автоматически становятся «товаром второго сорта». Тем не менее он самоуверенно считает, что они единственно верные и правильные. Потомки смогут по достоинству оценить его творчество, «как опыт борьбы с удушьем».

В последних строках философские рассуждения сливаются с бытовой обстановкой. Автор сравнивает темноту в своей комнате со всеобъемлющей духовной темнотой в государстве.

Иосиф Бродский - Я входил вместо дикого зверя в клетку: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.

Анализ стихотворения «Я входил вместо дикого зверя в клетку» Бродского

И. Бродский считается одним из самых противоречивых поэтов современности. Не утихают споры по поводу значения и общей оценки его творчества. В этом плане большую ценность имеет собственное мнение поэта, высказанное им в стихотворении «Я входил вместо дикого зверя в клетку…» (1980 г.), написанное накануне своего сорокалетия. Само произведение вызвало множество прямо противоположных мнений. Восторженные поклонники считают его блестящей самооценкой Бродского. Критики в первую очередь указывают на чрезмерное самомнение поэта и преувеличенное описание своего мученичества. Сам Бродский высоко оценивал это стихотворение и любил его цитировать.

Поэт с высоты прожитых лет рассматривает свою жизнь. Он сознательно обращает внимание читателей на то, что уже в юности пострадал за свои убеждения («входил в клетку»). Следует отметить, что недолгое заключение Бродского за тунеядство вряд ли стоит считать образцом страданий. Деревенская ссылка также не делает из него мученика (субъективное мнение автора анализа — прим. администрации). Сам Бродский вспоминал, что в деревне был счастлив и имел возможность заниматься творчеством.

Автор действительно многое повидал в жизни. Он работал матросом, принимал участие в длительных геологических экспедициях («трижды тонул», «дважды бывал распорот»). Богатейшие впечатления дают Бродскому право заявить, что он познал все, что только можно. Он подчеркивает это фразой: «не пил только сухую воду». Неоднократные принудительные помещения поэта в психиатрические заведения, конечно же, сильно повлияли на его резко отрицательное отношение к советской власти. Он привык видеть во всем «вороненый зрачок конвоя», которые проник даже в его сны.

Бродский переходит к своей вынужденной эмиграции. Он считает, что из людей, которые под давлением власти отреклись от него, «можно составить город». Слишком патетически звучит фраза: «жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок». Благодаря оказанной поддержке Бродский очень быстро достигнул за границей обеспеченного положения и никак не мог пожаловаться на голод.

Поэт с гордостью заявляет, что никакие испытания не могли сломить его независимый дух («позволял… все звуки, помимо воя»). Постоянная борьба отняла у него много жизненных сил, поэтому он «перешел на шепот». Тем не менее Бродский благодарен своей непростой судьбе, она сделала его сильнее и мужественнее. Поэта невозможно заставить отказаться от своего независимого творчества. Это под силу только смерти («пока… рот не забили глиной»).


Смотрите также